Письмо Ольге Николаевой

Адиос, амигос! Добра ночь, камрад, что спишь еще не зная пробужденья. Хеллоу, мафия, ешь твою мать, с которой мы еще не переспали. Переполох над чайниками мстя, перепелов из петель мы перестреляли, как желтый след собачий береста, с которой вы все это прочитали.

Да, ты стала другой в очкастых роговицах, свинцовым дирижаблем побомбить, и съесть с пальто все твои пуговицы, всех желтых субмарин, всех желтых индианок , весь Бомбей, Эдит.

О не пила ты кровь, не спать с тобой под утро, взахлеб деля волшебных вод ходы, ты так была для меня как Кама-сутра, как божья коровушка Обводного, поди.

Май диар, мой Олень, скача в упряжке, до Пряжки и с фуражкой в пуле чтоб, мой пулемет подаст тебе испанской пшеницы, кашки, и любит так, что полночь не соврет, в озноб.

Так твой карась локтей, так твой пиджак эсерки, так твой на лысый пень садящийся матрас, как день рожденье Эллекена, плачет, серка, все как сластена, что выходил с тобою в ночь вчерась.

Так, Полечка, твои персты крылаты, и снова в лавках в шлеме «Голуаз», так для тебя хохлатых птиц брюхатых, ты знаешь, о княжна, кто был бы этот князь.

Как книжка на ночь, как твое рожденье, переборщить и летами, затем на тот поминовенья понедельник, не будокурь ты без меня совсем.

Как спирт «Рояль» и как пододеяльник, в петле топор из двери двери бей, я вспоминаю каждый третий в спальник, чем бы еще бомбить тебя, Бомбей.

Так Полечка, так Олечка крылатой Пасхи моей  с тобой обрублено рядно, как дождь в окно, и с дупелями капель, так мешковина тянет за окно.

Седьмой, Семнадцать лет, ты где седьмого, а где семнадцатого, ходишь, где паришь. У Обводного , да у Обводного, я видел весь твой Аничков Париж.

Но Пэрис, ты прости мне эти нюни от обстрела, прекрасной Шоколадной фабрики дневник, как ежедневник раннего расстрела, как ночи брат, тайник и мой двойник,

Ты знал чудовище изысканное это, который в плачь и смех крадет ничком, при матери за ползунком, Одетта, с мячом, с виском и черепном родном.

Две родинки твои и две веснушки, мне в путешествие под мышки хлеб направь, как бабушки-бабушки-бабушки старушки, не смогут вплавь однажды умирать.

Тебе пою, о Оля с Новосиба, и «Гуси» с Николаева летят, как двух ведер распластанные, символ, воспетый в море, в горе, так направь,

Ты путешествие Гермеса-Трисмегиста, как цайтгайст или в обмороке лень, так ты Бодлера переправь, Пречиста, как будто был и у тебя Бодлер,

Так заебись, летите все, летите птицы, туда, на север, дальше от отца, так поцелуй Гермеса Трисмегиста, лишь оторвав свой обруч от лица

Песнь Кассандры

Разбита чашка, Александр, и моет ноги вместе с головой на башне на одной ноге Кассандра, глядит она на спящий город Трою. Из искорок обрушенного неба, на водопое перемирий водяных, я от тебя уношу Бориса с Глебом, и убегаю в алтарный тайник. Украдена, украдена икона, из Хилтона и в бога душу ран, на магазине «Ветеран»  стоит надстройка в виде отеля Аль Хайат, маман. Будь проклят центр кривого эмирата, в котором косинус в костел забит, на скотобойне жатва виновата, и цирк вон покатился и горит.

В метро бежит по рельсам, обгоняя все поезда, маньяк полубольной, пока мы выпиваем, выпиваем, пока лежим с больною головой. Мы, Душенька, лишь разряжаем магазины, но в них ядро витрин разбитое горит, и долго ходит ночью по квартире, и про Берлин с Верленом говорит. Какая маленькая ножка,  румянец, детское твое лицо – не кошка пробежала, то не кошка, а молния в лукошко грибник Фаддей, что крутит на «Мосфильме» колесо.

Под соловьиный храп, под легкое дыханье ко мне идет ко мне ползет и ест меня, воспоминание одно воспоминание. трамвайные окошки заслоня, за занавеской желтой шторы ты видишь юбки платья и чулки, который год который год который час который день в пучки  волос ты собирала, Лунная дорожка, а мы хлебаем водку сапогом, и вот растет костлявая сторожка, и мед струится или самогон. Вот мира ковш, вот скалка, вот скатерка, и я бегу, подбитый но живой, и в дольчики рядится гимнастерка, с иголкою бровей под шубой хвой. Ты раскрасневшаяся, пляшешь с мороза в шубе той в одних чулках, Матрена наша, Маша и Наташа, а Ольге ложкой по лбу по губам.

Так я вчера, срубаемый как Ягр, лечу и мимо мальчик на коньке, он высоко залез на дирижабль, и очутился в полной темноте, вот так позавчера в дыму строений, роенья пчел, Шайтанов водяных, приди ко мне Кассандра из Парижа, с массандровой лозою на чилим, так кактус твой, Мариэлена, кипарисов, так рисовую водку за рукав, маман переливает в кошелькисам, и все читает по моим губам. Так с ней на кухне ночью спотыкаясь, я в ней, Парис, вновь узнаю тебя, и еж ты мой, сверкая и касаясь, я убегаю в западный диван.

Щегол, как шелковый ремень на пояснице, и банки синим пламенем горят, вожжа в руке у лютого возницы, и восьмеро за ним бегут ребят. Ты на катке каталась, напуская смурную хмарь и закусив губу, и я в тебя как дитятко качаю, хотя одна извилина в мозгу, причесываясь ишешь сапоги ты, они в руке моей и я на потолке, мои полки давно уже в Египте, и коптские сверкают огоньки. Теперь темно, полуночной петардой, нас перебьет одной стрелой Дайян некстдор, и Полудевк сбегает, курит ватру, махорочки насыпал на костер. Теперь о том как пальцы дней считают, немеют руки, Клава умерла, так мескалиновую нитью протыкаем под мой мотор Леуну навела.

Как валятся рождественским вертепом, и днем Волхвов, Богоявлений тем, к кому при матери полуодетых одна припрятана затея насовсем. Так долгий поезд, курево за сотню. Разлапистые варежки, снежки. Бегут они дорогой синей сойки, и гибнут от минут в глазах мешки.

Зеркальными домами крышей Брюса, малиновок мальтийских перепой, так умер где-то там Валерий Брюсов, в рукав свой шприц закалывая  зной. Не будет больше ветреной зимою ни герпеса ни красных плясовых, на исповеди словно голым стоя, и Троя город свой не защитит. Все потому что с бритвою Кощея, непобедимый мчится  побратим, и песнь пятая, из жизни Одиссея, это как мы с тобой на кухне посидим.

Е.Г. вторая серия одной и той же песни

Кто на древе темном виснет а потом возьмет и прыснет
А приснится напугает а увидишь пропадешь?
Чтоб воочию увидеть надо открывать нам книгу
Там где белые страницы все правдивые как ложь
Не давай себе прокиснуть оглянись и этот выстрел
Этой кучей желтых листьев что сорвались с древа мигом
В ней засни скорей товарищ ой товарищ ты хорош

Осенью исчезновение и чертеж на мавзолее
Нет никак не разберешь буквы те и не проймешь
Чертит ласточка и стрижку сам себе чтоб как колено
Лысый воздух и вприпрыжку и вдогонку с соловьем
Вместе гнездышко свивая только мостики смывает
Околеешь околеешь если окна не заклеишь
Буду плакать если только сразу ты не засмеешь

И смеяться сел надсадно и смеялся неупадно
Только если камень бросить не толкнут не упадешь
От восхода до заката воцарилась здесь прохлада
Ладаном запахло с зада ну а спереди лицо
Ищешь ищешь как содрали ищешь ищешь как сандалии
Ищешь ищешь, Цинандали, ищешь ищешь не найдешь
Ни следа ни вешки в спешке умотали на пробежке
По песку в котором дальний
Берег виден в скользкий дождь

Так я  сборник рецептурный изучал в ночи дежурной
Закорючки с воробьем и все верно думал в нем
С воробьем в ведро попавшим что-то булькающим в нем
С водохлебом воробьиным и последние картины
Его жизни воробьиной останавливались в нем
И понес я коромысло как весы несут две урны
Или молнии как мысли останавливались зины
И в окно вошел с ведром я как на зимнем велодроме
Как на дальнем перегоне и на крыше с косяком

Коромысло перегнуло меня в сторону шатнуло
И воробышек подружки заплатил не улетев
Своей жизнью заплатил он видно зря искал утех
Лишь потешные трамваи все рога не размыкали
И в окно меня продуло от ночных таких прогулок
Словно маленькие крали все мечтали о капрале
А капрал наставил дуло выстрелил в окно в проулок
В кулинарный техникум

Я стою с одним бидоном на шоссе пустом бетонном
Аэ-аэро ли это или это велодром?
Почему в трамвае темном словно в будке телефонной
Лишь один вагоновожатый ну а где же провожатый
Приведенье в мир иной пробегает над костром
В балахоне белоснежном но с истомой но со стоном
Переход Левобережье по нему еще бежать мне
Бесконечный гастроном

Как в кино одном советском столько лестниц столько лестниц
Люди все не могут выйти и всегда не тот этаж
Видно номером ошибся красной пресней красной пресной
Красным был и бок трамвая он второе сшиб ведро
Я кружуся в танце Варя не бросая саквояж
И от всех разноголосиц что вокруг земли советской
Вдоль по улице Советской мне навстречу с  серебром
Мне идет совенок важный безобразный как мираж

Был я воробьем в ведре том а теперь за винегретом
Я пошел в Торец раздетый он же гастроном заветный
И ветхозаветный где ты? Видно не был никогда
Порождение Ехидны между тем свистит бесстыдно
Словно бешеную вишню предлагает, здесь безвидно.
Нету больше рынка Вишну там весну тебе отдал


Это все слова совенка безобразника ребенка
Что спросонья зырит бойко и валяется на койке
Да и щерится пребольно не совенок адмирал
Я украл его девчонку и ее комиссовал
И с комической улыбкой тот совенок в зыби рыбкой
Вдруг ныряет в берег дальный подъезжает карнавал
Продолженье сатурналий Рим стоит первоначальный
И вокруг летают скрипки коромысла ведра цыпки
Помороженные малость мне совенок закричал:
Воробей твоей подружки - то я был теперь осипший
Перигелий перегнивший и бесстрашный и бескрышный
И однажды отовсюду улетевший навсегда
Словно синий на осине засыпать тебе не дам
Никогда сказал совенок и прибавил: никогда.
 

Повесть о Полечке. Ч. 4 и последняя

На голове стакан аэропорта, и это не ледовый дворец в анабиозе, по льду простертого не тронь, ведь он религиозен, да так что и до черта. Пылает еропорт, и побежал средь улиц, как долго же я спал. И как я не могу, вязать кошмары спицею сутулясь, и как обхватываю за ногу асфальт. О чем молчали вы, о чем молчали лихорадки, сентябрь стерся в перелеске луж, тех по которым чапал к окнам без крылатки, тем, где лежал под солнцем ужас. Всю годовщину я проспал, теперь уж три недели, 21 день, а давит сквозь кишки, неотвратимый образ асфодели, лицо на животе и ручек колоски.

Теперь, когда в летающей кровати, я ухватился за карниз, блюя, и в шариковой ручке автомате, да и в крови уж ползает змея. Немые сцены, и волос движенья у лифта у метро сквозь коридор, я прислоняюсь головой на мира день рожденья, есть улиц Мира тысяча по луной-войной.

С моей волной на вас смывает дебаркадер, о чем зеленый глаз молчит, куда они глядят, в затылки треугольные из ядер, в горючий газ, в горючий газ оград. Отравлен плащ, отравлен птички клювик, и весь декабрь месяц заражен, нарядом, переменой, вымой  руки, и убери глаза мои на сон, фиалковым чернилом два лица мне, одно на голове второе в животе, я снова обрюхачен, динозавры, но то не вы, а знаете где те?

В тошниловке и в памяти убогой, что завтра кто-то где-то оживет, проснется вновь и вытрет твои сопли об мой живот, и кто-нибудь помрет. Три фонаря на улице без глаза, три виселицы рядом, божестварь, на мне садится пыль, на мне зараза, на мне, я больше не могу смеяться про алтарь.

У нас обычный утренний делирий, слышны все голоса прохожих вновь, и говорят они все об одном и том же, гибель, все ободом ломается повдоль. Трехчасовые сцены целый месяц – где он, где лето, где была весна? Где это лето, перевернута газета, снедают буквы карачун без сна. О лето красное, любил тебя за все я, но так предать, прошло 12 лет, предать вас смерти что ли, да помимо воли, предать предать предать предать предать и встать под пистолет.

Как бронебойный дождик моросящий, как жар у комнаты до потолка, для одной ночи ночи всех неспящих, до одной ночи, что не коротка.

Часы действительно  втроем остановились, да не в твоей постели Хлоя Хвой, как тяжело порой они родились и опоздали к пристани, пропой. Она спускается, толпа, потом в лесочке поставит эшафот и баню и окоп с могилой, из которой моя дочка выпрыгивает как из облаков.

В грязи болотной, в сумерках кровавых, ты онемел, устал, счастливый сын. Молчание, молчание о нравах, молчание Саур-могил.

И кто-то раз вовеки целовался, с живыми кошками зеленые глаза, из окон прыгать нам иль задыхаться, притормози, уснувшая оса.

Остановись опять, и оглянись обратно, кумир обрушенный в зеркальный пруд. Франческо, Паоло, и это не канадцы, канатная дорога, срублен прут.

Мы не умрем, покуда не стихая, не возникая сразу здесь и там, мы перейдем по мостику, Даная, но если больше, с Зевсом пополам.

Есть утренняя одна такая песня, про птичку зябкую, про варежку к щеке, про месяц, солнце, про луну и месяц с шапкою, есть эта песня где-то вдалеке. Короткий шаг, ватин торчащий из под куртки, про лямочку и в лямочке топор. Про сон и про большак, горящие окурки, и гильзы детские в притвор. Летающая песня словно церква и алым пламенем счастливая капель, пусть месяц мерзнет, пусть луна померкнет, а пес издохший снова будет петь. О чем еще? про десять перелетов в Алма-Аты и в лес под Питером, с завязками ботинок стопицотых, и золотую пыль до дурноты без критики.

Про то, что осенью как будто бы не свидеться, зима вчера прошла, сегодня лег в асфальт, и с хрустом от ресниц замерзших перемигиваться, и снова спать, и завтра встать и врать. И волшебство что только на каникулах бывает, но каникулы прошли, вчера еще руками и ногами двигали, сегодня развалились и легли.

Давить диван с вокзалом западным восточным ли, и сбрасывать как дерево листву. Вчера еще деревья ее сбросили на пороховую бочку, и покатили ее, дали огоньку.

Еще вчера свинотными потемками с горячей и пустою головой, звенит звонок сквозит по ветру торкнуло, и вот опять бежит по мостовой.

Как от кобылы или от уазика, горящих глаз рукой не закрывай, туши пожар своей прохладой ласковой, не убывая днем сапожки надевай.

А ночью, ночью, где чудесите, вселенскою, небесной, водяной, кусайте кушаки под аквафресками, и ешьте бахрому знамен как моль.

А ночью, ночью долгою, короткою, курносую, курящую, пускай бегут глаза как светляки, покуда вы от дыма только прячетесь, белогорячечные выпускники.

А ночью, ночью на 20-е, искатели, искательницы вшей, наденьте платье самое богатое, и стойте в нем как тысяча свечей.

Какая ночь! Хрустальными театрами небесных люстр и облачных полей, садитеся на точку, точку пятую и с горки вниз долой и в небо по скале.

Пока работают яблоки гнилухи, покуда есть в кармане фиолет, и пиво радиусное радужное нюхай, и не забудь сказать мне, сколько тебе лет. Я знаю, ты теперь уже большая, а была маленькой когда-то как ветла, которую лишь филин укачает, как фонари сгоревшие дотла.

Румянец или бледность, пей водичку, и в зеркало войди, в библиотечное ведро нырни синичка, так напугаешь, если сзади подойти. И вздрогнуть и опять, опять баюкать, и поворачивать на лето у икон. Ах да, ведь ты всегда носила брюки из магазина «Чемпион».

С низкого старта ломанулись и сломались, песочные часы, часы-цветы, а мы все веселились, обнимались, пока вы газовали, сбивая нас с дороги пустоты.

И вот с мальвазией фонтан, он неподвижен, и бликами пиликает во сне, ах да, тебя я ненавижу, а кто ты, я не знаю счас и где.

И как тебя зовут, Дамира, Юна, Соня, Мура, Валера, Вера и Ванюрочка, твоих цыганка, я детишек покормил, что спят под дихлофосом майским утречком, когда совсем уже на перекресток уходил.

Но ты, конечно, знаешь это, тебя зовут как знаешь лишь пока, пока для утра перегретого едва проходишь мимо косяка.

Когда, Смоленочка, не спишь в исповедальне, в высокий полдень где-то за углом, который ты прошла, назначено свидание, на том углу иль может быть на том.

Пока в деревьях ваши волосы играют, покуда раздаются голоса, знай, люди просто так не умирают, а лишь наоборот,  как в фильме «Взлетная полоса».

Когда ты видела мои дебоши, я посоветовал тебе купить галоши. И ты еще курила, не спала, в зрачках была морозная игла. Как из другого города звонила ты из района дальнего. И я не мог понять, кто в этой секте, в этой спальне был берегамотом, кто инсектом, шаманом кто, с медалью кто, кто дочерью мента. И я смотрел в бинокль театральный и наступала слепота. Как будто словно бы от снега, иль от дождя, иль Ветрогон Норвегов, как будто бы вчера. Но мы не говорили с Пасхи мертвых, поговорим теперь о пляске мертвых, поговорим об имени Христа.

И ты наверно знаешь, как летая, та церква, церква золотая, несет тебя с собой, несет спасение всем нам, затем не надо видеть мне тебя, я только лишь хочу, чтоб ты была живая, здоровая и молодая, прости за каламбур, я не шучу.

Когда бы я не видел ваших оргий, как будто не рождался принародно, как будто не играл я в дурака, Повесть об Олечке была то, мне штрафная, и мяч мне, мяч мне, мяч для гопака. Пока едва качается беседка в застежках сна и куколка-наседка на чайнике сидит как на коленке моряка, весна, она сестра твоя родная, как кепка здравствуй и прощай, и всем нам, знаю, привет-пока.

Ночной цикл Е.Г.

Е.Г.

Ездишь и ты глазастый скелет
То чего нет тот кого нет
Два перелета меж нами
Как я любил грустных до глаз
Легких безоблачных сумрачных фраз
Что под ногами

Что под ногами на каблуках
Ты путешествуешь ахаешь ах
Будто мы сами
Чтоб я не знал ни удара с носка
Ни эти перистые облака
Ни эти сани

Я бы привстал просканирован весь
Флюэрография живчик
Ты бы сказала кремирован здесь
Сбивчиво лифчик

Ты бы сказала лицо зацелуй
Тут уж близехонько родный
Я передумал снова бинтуй
Лапоть народный

***
Помолчал бы да не доехал
Из прорехи в ушанке с кишками
Да до этой орехи
Не довез с петушками

В петушках рай видать был
По дороге обратно
Попадать пропадать
Никогда никогда-тно

Потому из двух глаз
Что остались глазети
Не оставь богомаз
Трех детей на глазете

***
Дремли погода у знамен
Качай костыль ногой
Вокруг пруда зимой
С замерзшею луной
Смерть тени карк ворон
Не слышу я и слез

Не вижу я катаясь на пруду
Ты шепчешь Элис
И пропадаешь в имени моем
О подожди нет
Над морем или в песке степном
Кораблик подожги лишь
И волосы как водоросль
Прибоя
И дождевые капли врозь
Меж стекол с перепоя
Стеклом к в воде приклеясь
Ты дремлешь
Дремлешь Элис

По арифметике и рифме
Оттягивая стрелки
Как будто этой нимфе
Удар сердечка в слепке
Как океанец лодку бьет
Как бритва в горле не умрет
Струной что сдерживает ход
Чулком заматывает рот
И перемалывает пирс
Где поцелуй последний кис
И близится безумный диск
К моим глазам к моим глазам
И замогильный холод вам
И вам дрейфующие льды
И вам чуть сдрейфившие ды

Я потеряюсь тут и там
Катаясь на коньках к китам
По имени тебе моем
Пересекаемом вдвоем
Коньки серебряные спелись
Сплелись и ноги и колени
ведь то от лени лени
Ты дремлешь дремлешь Элис


***
Что ветер приносил ночной
Поморам двум поморам
Так вот и я перед тобой
Шепчу как дуре ворон

Вернись вернись куда туда
Откуда без возврата
Сестра вдова и Лада-да
И обернись Астарта

Тебе тебе шепчу шепчу
И бьюсь о кровли кровли
О чем хочу о чем хочу
И дальше словно ровне

О чем хочу о брат сестра
Как далеко летаешь
О чем поморы осетра
Не спрашивают, знаешь

***
Ты все что подумаешь правда
А раньше синей океана
в песке потерялась лав да
И крови красней была дратва
Скелетов и  нигеров странных

Подумаешь все это правда
Тарелка сбегает от ложки
До сердца от неотложки
От красной перчатки не спав да

Все думаешь ты правда это
И рыбам мечтать о тебе
В волшебной стране водомета
В фонтане крови и винте

Как красное правда фламинго
Ты спишь в моей туфле. балкон
А зубы твои это дриблинг
Домов без окон. на экзамен
Домов без окон да с глазами
На рыбе вплывающих в гибель

***
Ад внизу да рай вверху
Вянут тополя
Тем кому уже в гробу
Тоже вертится земля

Вертикально в рост стоят
Футов шесть и целый ярд
Озаряет двор и сад
Лунный свет зовет наяд

И поют они тебе
Рай вверху не по себе
Ад внизу наоборот
Акробат с луны соврет

Ад вверху и рай внизу
Под землею под землей
Вертикально и в ружье
То убитый полк встает

Лунный свет поет тебе
В кроне древ и в росах трав
Словно ветер да в рукав
Оттого не по себе

***
Ты слышала конечно в новостях
О бедном Эдварде а почему
Не прибежала ты пока была в гостях
Они ушли куда-то ни к кому

Ты знаешь Эдвард бедный два лица
Носил одно все ныло на горбу
Горбуньи Эдвард был как  улица
Куда бежала с криком как в гробу

То было женщины иль девочки лицо
По тополям определи по тополям
Оно его куда-то отвело
И отвело стрельбу по журавлям

Курлычь курлычь курлычь черный отдел
Лицо второе девочки в суму
Сложил он Ленинград за самострел
Зачем он делал это не пойму

Я седня сделаю чего-то говорил
Его несчастье плакало звало
Туда – пока он не заговорил
В его руках веретено, оно

И так тебе сегодня говорю
Не Эдвард больше я двугорбый я
И каждый горб качает кораблю
Во сне корму баюкая тебя

***
Посади меня в бутылку как кота
По спине сползает чернота
Вертится она всегда как флюгер
Словно осенью измены у подруги

Дьявол флаг воткнул средь  эпоксидных смол
Для зубов и черную накидку и камзол
Рвет твою зубами нож быстрей
Ходит по району месяц сей

А ты розу а ты розу посади
Между глаз и ту что позади
Там где он сворачивает хвост
Разлагается вдоль линии погост

Анус Дьявола и трубочный табак
Трилобитов в море бросит наш моряк
Наш моряк его зовут Поп-ай
Ты пропал теперь и я пропал

***
Филин лает шастает олень
Между двух аллей меж тополей
Он поет плаксиво у него нет ксивы
У него нет больше двух нолей

Ее звали Рози девочка она
Петь хотела в хоре в школе на-на-на
Петь хотела воры и теперь у Терпсихоры
Как труба гудит сипит осина и сосна

Мальчик Ганс всегда так странен был
Женское белье по вечерам носил
Папа бил да все никак охоты не отбил
Счас гордится он что у сына тока красная резина

Будешь спать и ты с кем никому не говори
А не то узнают что у тебя внутри
Бережешь пальто пуговки пришей
А не то узнают все что на душе

Это мальчик Ганс это доберман
Это дева Рози это красный бант
Это что внутри вот поет вобмат
Он поет меж тополей в больнице Рипербан
 

АВГУСТ

Август, когда улицы месяцев  всего года вывалили свою толпу воспоминаний из конечных остановок метро, когда все лица, платья, тулупчики, пуховики, и куртки уже сменились по десять раз, можно опомнится, что от всего года не осталось ни одного знакомого лица. Словно перед большим театральным зеркалом выстроились зрители с отбитыми горлышками. А ведь это множество лиц, пролетевших во время походов обратной дорогой по трем большим и широким улицам оставляло в душе незабываемое волнение от разглядывания мгновенных улыбок. Утреннее метро, быстрый пролет толпы, загружающейся со второй ветки, и долгий путь под снегом, ледяными дождями, солнцем заставляли задаваться вопросом: ты где ловишь рыбу? Ловля мгновенных лиц,  выстроившихся теперь в разноцветных платьях перед обвалившимся театральным зеркалом, все это хотелось уместить в калейдоскопической головной сквозной электричке.

В это время в городе с мостами многие успели отпраздновать несколько свадеб, прошло несколько замечательных карнавалов, большим часам сбили челюсть, все пьянствовали и дрались. Заключались веселые браки при дворе, в семьях, населяющих особняки, и все лодочки и даже железнодорожные пути съезжались к большому парку,  как будто по зеркальному асфальту рек. Прошли уже белые ночи и светлые бессонные головы насмотрелись на Кубок мира, Олимпийские игры, даже майские праздники уже прошли.
Об этом думалось только сейчас, когда с первого числа августа уже заглянул сквозь бутылочное стеклышко первой субботы, ходил в алой майке и черном велюровом пиджаке на пятичасовом солнце, да а потом и поехал на этом своем скейте как на катафалке, авось подвезет.

Мирные смуглые, нарядные, милые и вовсе не враждебные, но уже как-то по иному отрешенные от этого света, и как-то медленно и торжественно двигавшаяся им навстречу траурная процессия, в которой шло десять человек в одинаковых алых майках, черных вытертых бархатных пиджаках, или замедленный один человек, он вдруг поднял голову вверх и увидел что по всему свету на грузовиках проезжают полураздетые артисты цирка, загримированные под бразильцев, но никакие не бразильцы, и что они зовут в этот цирк, который стоит на большом футбольном поле, под тем самым мостом, по которому проходил каждый день и в прошлом и в этом году.

И если поход на рынок за сигаретами еще был намагничен прошлым больного, то и все годы прошедшие в ужасах и восторгах, проведенные в парке перед большими часами, и те, которые остались уже на дальних полках августовского запыленного шкафа, куда сошлись все августы, светлым детством, которое было просто уже другой жизнью, а ведь именно в августе поступили первые тревожные звонки о скорой гибели самого любимого человека, и впадение его, человека, бабушки, в детство казалось жутким и забавным, то и походы на торговые площади за магнитофонами десять лет спустя, и грезы в лесу с французскими папиросами, и длительные как ночь тревоги прошедших уже десяти лет, когда грезилось каждый год воскресение мертвых и счастье, то сейчас, ты пролетающий на скейте катафалка мимо цирка, с пачками папирос и бутылками вина на рынке, мимо которого шастали две возлюбленные тени – белая розовощекая Мадонна с картины Грюневальда, и ожившая прабабушка, после которой не помнил никого, сейчас рассекая на скейте, и видя как искрит на перекрестке и останавливаются сразу восемь троллейбусов, ты только теперь понял, что четырнадцатый год, когда хотелось исчезнуть, и обратиться в свою внучку, в саму прабабушку, уже сбылся и наступил, а воскресение мертвых – это витрина обрушившаяся ледяными ливнями, олимпийскими черными факелами, и облетевшими горлышками , что эта витрина, зеркало  театра, посреди летнего большого парка, она рушится на глазах у смотрящих в нее, и оттуда вылазят проволочные человечки, которые хотят только одного – пороть друг другу животы, и что облезшая картина-витрина, их прошлый век, их долгий детский, деланный и ненастоящий смех, их улица Красный проспект, теперь большой цирк, в котором обезглавленные болваны хотят резать друг друга, думая, что они не верят глазам своим, и что твой катафалк скейт и есть тот перекрашенный и горестный бразильский карнавальный кортеж, а купол тряпичного цирка на этот раз сгорит, так что никому уже не будет стыдно за мертвых нас.

Проклятие

Вы называли нас негритосами
Вы называли нас негритосами
Вы овшивешие на пчелином "узбекском" корме
Вы задремавшие в корчме
С автоматами
Вы кончившие в Европе свободной в корчах

А мы были для вас негритосами немертвящим илом
Для вас скаканувших карьеристов и молочных бантиков
Вам это было игра. а все это мы видели
Видели мы чтоб сначала
Вы начали

Мы были для вас, хипстота, неродящим илом
Для вас авторы заголовков  неродящей костью
Пусть все провалится пусть все провалится
Пусть все провалится в преисподнюю
В которой будете только вы

Те кто люди пьют водку
Те кто люди сношаются
Перед поминками фюрера
Те кто люди пьют вино
Во французских мультиках
Об исламской революции

Вы будете петь и танцевать да восстанут мертвые
Вы будете петь и танцевать да восстанут мертвые
Вы будете танцевать и петь на проломленном кладбище
Но оно зацветет над нами как знамя
Как живое зеленое знамя
Ушедших в глубокую яму
И замолчавших вашу вину

Вы будете кричать пойдемте в улицы
Вы будете плясать и звать пойдем в хоровод
Мы мертвый ил и кость
Будем плодоносить кровью в ваших оливах

Вы наблюдавшие паденье людей
Которые падали по десять лет медленно с крыш высокого здания
Ваше здание сгниет как ил  и кость
Египетских казней

Вы будете комом жратвы
Вставшей в глотке
Птицы танцующей
Танец мертвых
Над радугами могил

Вы станцуете с нею
Вы стактуете с нею
Уходящей в ил
Этой предназначенной для жертвы
Счастливой земли

Для госпитального поля
В отрепьях кишечника и костяка
Для дыр в носу откуда ничто не курится
Вы будете петь и танцевать танец мертвых
На костях беременной мертвой земли
Пока не обрушитесь в ил
В грязь
В молодежь
Египетских казней

(no subject)

Егор не солгал
что придет оно однажды во сне
а вощще и Егор солгал
и кто для истории устарел
тот пусть потом поезжает в Усть-Тарку
где ты офонарел
да что ты. где убили якутку, дончанку, татарку
Ваш Солнцевророт в конец достиг апогея
Выпей пургена Стойя Ахайя помолись за ахеян
Чи ты не бачил плюю в твои глаза
Слава КПСС пересмотревшим Кин-дза-дза
Слава Киднеппинг Слава Штырка
Слава Слава Слава
Прыгай как лемминг в носу нашатырка
Раны открытые видели вы
Могильники разрытые видели вы
Видели вы потому что в вас сердце тьмы
А вы слепые яйца из Хохломы

Roten Mund, ROSAMUND

СЕСТРЕ ШАТАНА. Айс Оки.

Посвящение 1. Сестре Шатана

Ты видишь серебро от наших ложек
С размаху брошенных об пол
Ты видишь все и даже, боже,
Почти что все и больше, Lol

С тобой пройти и вспоминать монтажку
Как будто бы  нам  лазать по горам
Отвесным и бессмертным нет Наташка
Шить бисерную цЕпочку мирам

Цыганскую с развязками где два узла
Где брови две да шарик  во все тяжкие
Наташка
Твой переклинил седня Узала

Твой переклинил и любил бы локоть
Кусать и кутать по кровИ шпаны
Целую лоб твой л Lol целую лоб твой
И магазины бью под солнцем Сатаны

Под солнцем Шатана, Наташа, я ушатан
Как зимовали мы с тобой на первом льду
Как наблюдали свечку под Распятым
Поверь по вербе как тебя люблю

Посвящение 2, 3 и далее. - Е. Г.

2.

Одежку ветхую свою
Сушу на коже под горою
И угораздило свинью
Вдруг обрядится Сатаною

А на горе а на горе
Мотыжат камни и мотыжат
И Лыжник съехавший скорей
Быстрее всех стреляет Лыжник

Пожар пожар рожки трубят
И бублики кладут в косынки
Так мало нынче голубят
Уселись в детские простынки

Так мало дней понюхай клей
И раскачай опять все створы
Так я люблю тебя скорей
Чем Лыжник рассекает в гору

3. олЕ

Я люблю эсэссин
Я люблю тебя
Я люблю тебя Гнесин
Я люблю тебя

Я люблю трое
Я люблю тебя
Я люблю Ситро йен
Кумпо-л кремля

Я люблю сердце-солнце
Я люблю тебя
Я убью тебя Лодочник
Я люблю тебя

Я люблю пять утра
Я люблю тебя
Китайский будильник
Заклинил скрипя

Я люблю тебя о
Я люблю тебя не
Ай не не ай нене
Я люблю тебя пять ноль
ООО аргентина ямайка пять ноль
ООО Мамалыга с Антоном пять ноль
ООО моя оборона пять ноль
ООО Пошли вы все нахуй. Инк
Икнул оооо я люблю тебя
ООО я убью тебя, Лодочник.

4.

От малокровия бела
Старушка из лесных рассказов
И если взглядом то дотла
Она меня не раз отмазывала

От вас от вас от вас
Наотмашь или эдак
Размазывала керогаз
И кирзачами ехай

Понюхай белый он
Он черный как отдел
И эту колыбельную
Курьеру спой водораздел

На твоей ватерлинии
Пингвины и гавроши гашишин
А на акватории Берлина
Тишина
В пропасть двух рёхнутых машин


5. ЗаговОр

Я смотрю на тебя
Как ты смотришься вся в булавках
Я почти вне себя
Бешенство на мерзавках

И на всю мою плешь
Накопил я обиду
И теперь в бородавках поешь
Ты немного морбидо

И немного карбида под ней
Да по потемкинской лестнице
Из потемкинских деревень
Не увидят такой околесицы

Как ты перейдешь на шаг дробь
Горд дог конь дрог
По ним да с коляской во гроб
А из гроба тудой
В огненный пирог!

6. Е.Г. Э.

Црвен не ворон црвен не ворон
Синий вот тебе пинок
Под посмертным приговором
Ниток раскудлай моток

Я тебе что тихо дремлешь
Не такою нашепчу
Что в ушах звенит поверишь
Радуга об землю всю

И резня бензопилою
Да румынских кладбищ крест
Вынимаешь как грудною
Кормишь жабой под арест

Я люблю тебя болтанка
Вертолетного плеча
И пчела на пульсе танка
Мертвая как саранча

Я люблю тебя порою
И насильно заберу
Ты не знаешь где зарою
Ты не знаешь, что сотру.


7.

Кто тут квир еще остался
Клики той ебучей клир?
Мы выходим на Подсдамской
В маске тамошней, Берлин

Лейтенант давно в майорах
А Тамара на сносях
Вон из дома вынес порох
Наш с тобой развеян прах

И в аквариуме темном
Розовом и голубом
Стопка рома стопка брома
Биться нам с тобой лбом

Биться лбами и сбываться
Квин оф свордс и квин оф thoughts
Надо мною издеваться
Сумасшедшей, что возьмешь.

8.

Всю горечь сердца в черную рубашку
Запрячу словно южный партизан
Сторонник панибратства вашу плашку
Запрячу под свой бременский рыдван

Пусть лопнет дыня репа или чаю
Пусть будет твое пузо как арбуз
Кончаюсь и тебя не побоюсь
И выскочу как завязь, будешь, Рая

Из под машины, зая, всех сердец
Да двух сердец посаженных на пики
Узнай теперь теперь я твой отец
Родительской субботы слышны крики

И тухнут за углом от портвеша
Перемогая и перебегая порознь
И хворь и хвою или асошай
Моя страна твоя страна на скорость

Я все сказал побойся ты теперь
Мово мово о взгляда ты побойся
И черный пояс расстегни смертей
Как на картине Бойса, boys и  полубойса

О я приду и расстегну его
Одной рукой корявую рубаху
И волосы в корнях на отмели любой
О я приду и буду зваться Птаха

И выкраду тебя Рязань и Розен блюм
И разблокирую пароль как легкий голем
И как ланцет намазанный люголем
Я твои гланды  скоро изыму

Из под носу у МСК отвсюду
От близнецов смотрящих светлый сон
Да на рассвете скатертью посудой
Я о тебе как снег из чешских крон

Как тре крунур и желтый берегите
Песок у речки светлой лагерлёф
Что ты молчишь и не кричишь Хай Хитлер
И тигром бьешь мне бровь и бьешь мне бровь

Котяра шляпа ты и Роте Арме
Идет к тебе бежит сквозь коридор
И добежит на этот раз пожарней
Я здесь. Открой. Напомни домофон

9.

Твой красный рот о Лан Пирот
Кого ты напугаешь попугаем
Дворцовый был опять переворот
Солнцеворот под новым расстегаем

Как Хайле Селассие как весна
Твое я имя знаю зимородок
Семаго песнь поет как теплая сосна
И как смола течет на подбородок

Из шариков Аста ла виста ртуть
Ты собираешь вот чуть-чуть чудная
Ты знаешь что меня не обмануть
Ты очень разная, как будто я не знаю

О почему скажи о почему
Из каблуков французских и других ледышек
Я вынимаю перстень Никому
За темных штор разбитых фотовспышек

Из конуры понурым утром взгляд
Бросаю на тебя из тени накипь
Надень наряд тебе идет наряд
Пока идет наряд к тебе, мой Макки

10.
На горле нож и в рукаве змея
Пустой мой плащ висит он красный
И в горлышке змея смеешься зря
Собакой или мышью будь с ней ласков

Пока я не приду пока верстался номер
Пока весталка прыгала на грудь мне
Пока катились головы под дёнер
Пока бежали дни бежали будни

Пока неслася красная рука
Пока был выбор ты катилась как монетка
Пока  пел хор и плакала тоска
Пока ты рылась в кухонных объедках

Пока как в бочке сельдь бежала вон
Выпрыгивая словно пробка в штопор
Шел самолет и был такой трезвон
Что деготь превращался понемногу

Неточной неточки и волн тех перехлест
Как я любил тебя от звезд и мне до звезд
Что Каспер с Лунтиком на зеркале как знаки
У колесницы скорпиона хвост собаки
И мне до звезд. Но есть Иисус Христос
 

Письмо Батиххх Наташе Ушатанной

Да в осуждение лишь тем кто прямо спросит

За что умру я и когда в какой-то полдень

Но я хочу других отведать чуйств на папиросе

За что продать мир истины? за доллар?

Для нас уж поздно все и чувствовать поспешно

И узнавать о меде том что думать не могли

И деньги быстрые как  новая лепешка

И эстафет эфес любви в ручье кораблики-рубли

Меняю горе горе на свободу

Меняю раненую глотку лишь бы песню продолжать

Кто мне помог бы кто бы мне помог бы

И верно счастье было время накачать

За что умру я  и за что кому отмщу я

Так неизбежно словно ощущение дышать

И надышаться по падучему мячу

на ладан бить в Наташечку Ушатанную